logo
 
?

ильин книга раздумий

Моим первым героем стал тогда Вильгельм Оранский, [8] Фридрих Великий [9] — вторым… Каким блаженством наполнял меня Лейбниц и его прекрасная мечта о «самом лучшем из миров». Как я воздавал вместе с Кантом его прекрасную молитву долгу: «Долг, ты возвышенное, великое имя!

Сколько раз я собирался сделать его легким и удобным для переноски! [7] И думал при этом постоянно о моем собственном Отечестве.

Возможно, и здесь нам поможет внутреннее «преображение», и мы начнем борьбу за освобождение от внешнего мира—из себя?! Я хотел жить, как Аристид, [6] умереть, как Сократ.

Ну, а что же нам делать с нашим «состоянием», чтобы оно не стало нашим властелином, а оставалось нашим действенным орудием? С тех пор я — «стойкий оловянный солдатик» и сохраняю «невозмутимое выражение лица»; даже теперь, когда я должен попасть в «летающий сундук». Я брал их с двух верхних полок; и когда я вспоминаю о них, я и сейчас смотрю наверх, туда, где они стояли.

Как образуется этот фальшивый центр в спине, этот проклятый «рюкзак»? Вчера я попробовал, и все получилось отлично: проявилась способность сосредоточиваться, прогулка была чудесной. Я отправляюсь в дальний путь, а ты не можешь последовать за мной. Там, внизу, стояли сказки Андерсена и братьев Гримм, которые нам читала бабушка. О, эти часы, когда мне разрешалось читать отцу вслух Плутарха [4] и Светония [5] и когда мне впервые повстречались герои древности!

Но, само собой разумеется, и то, что никто из нас не хочет отставать от других: касается ли это меховой шубы, мотоцикла или еще чего-либо. Частная собственность, естественно, утверждается и охраняется. Однако тут встает главный вопрос: как получается, что все нажитое владеет нами, отягощает нас и ездит на нас верхом, становится нашим властелином и идолом? Это означало бы забыть самого себя: ведь моя жизнь всегда была связана с твоею…

Настоящий альпинист должен захватить с собой много чего: кайло, топор, веревку и еще кое-что. Я же ощущаю, что только тогда «по-настоящему путешествую», если выгляжу как «настоящий альпинист». Конечно, никто нас не сможет за это упрекнуть: умный человек копит и всегда предусмотрителен.

Во-первых, — из страха; а во-вторых, — из тщеславия. А когда укладываю, — говорю это совершенно искренне, — мною владеют, терзают меня два соображения. А если совсем доверительно, между нами, то я никогда не предпринимаю большие и трудные подъемы на горы. А если этот «вид» стоит таких трудов, что до истинного «бытия» дело уже не доходит? Нам все кажется, что мы не можем этого лишиться: сначала мы должны все это накопить, заработать, добыть, захватить; затем — сохранить, уберечь, застраховать, следить.

Дело в том, что я уразумел, почему он не дает себя уменьшить, а точнее, почему я этого не понимаю. Потому-то он и становится полным, сверхполным, огромным. Это значит — страх перед случайностями и опасностями путешествия: вдруг похолодает, станет сыро, дождливо, ветрено, туманно, жарко, душно; вдруг я промочу ноги, получу насморк, кашель, у меня начнется головокружение, мигрень, заболит желудок или случится что-нибудь еще; вдруг мне придется ночевать под открытым небом, слишком рано вставать, оставаться без горячей пищи и т. Ведь все надо предусмотреть, чувствовать себя обеспеченным и снаряженным… Это — тщеславие, знать, что ты снаряжен, как настоящий альпинист. Чего только нам не приходится подобным образом нести по жизни!

[2] Уже в трамвае я выгляжу «двухместным»; прислониться совершенно невозможно. Что такое путешествие без возможности сосредоточиться? Вероятно, именно этот гном наслаждается путешествием. Да, он скачет, я тащу; он властвует, я служу; он путешествует, я только сопровождаю его. Но сегодня я наконец-то выяснил, как удалось ему унизить меня до роли своего слуги, и смею думать, что вскоре смогу освободиться от него.

А этот раздутый, огромный рюкзак разве не пытка египетская? И еще он хочет, чтобы я брал его с собой на 'каждую прогулку… Как я могу духовно «сосредоточиться», когда мой «центр» телесно сместился вниз и лежит на мне тяжким грузом? Он, этот идол, это чудовище, этот кошмар, который я несу по жизни.

Наверху, в сетке, он подобен горе, так что сидящие внизу дамы весь день боязливо косятся на него! С поникшей головой, согбенной спиной, стесненным сердцем иду я с моим рюкзаком и чувствую только, как его ремни врезаются мне в спину и как его седло до крови стирает мне позвоночник.